Принятый закон представляет собой рамочный акт из тринадцати статей, ключевые из которых (ст. 8–10, ч. 2–5 ст. 6, п. 3–5 ч. 2 ст. 5) начнут действовать с 1 марта 2027 года при общем вступлении закона в силу с 1 сентября 2026 года. Предмет регулирования данного акта – не любые технологии ИИ, а только большие фундаментальные модели (далее – БФМ), которые определяются как программы для ЭВМ, содержащие не менее одного миллиарда параметров (п. 2 ст. 3 закона), поэтому «малые» модели и стартапы остаются за рамками закона. Впервые на уровне федерального закона закреплены определения искусственного интеллекта, состава данных, обучения модели и ее разработчика (ст. 3), а также принципы регулирования (ст. 4), включая риск-ориентированный подход, технологическую независимость и учет «традиционных российских духовно-нравственных ценностей».
Центральная конструкция закона – правовые режимы «суверенной» и «национальной» БФМ, определенные в ст. 6. Суверенная модель должна быть разработана российским юридическим лицом, определяющим ее характеристики на всех стадиях жизненного цикла, с полной воспроизводимостью цикла разработки, включая обучение. Национальная БФМ допускает сторонние, в том числе зарубежные, компоненты на условиях открытой лицензии. В обоих случаях модели должны обрабатывать запросы и хранить данные в российских центрах обработки данных и пройти подтверждение соответствия законодательству и традиционным ценностям в порядке, который установит Правительство РФ. Российским же для целей закона признается юридическое лицо, контролируемое (более пятидесяти процентов голосов) Российской Федерацией, ее субъектами, муниципальными образованиями и (или) гражданами РФ без иностранного гражданства (ч. 4 ст. 6).
Разработчики БФМ, подходящих под вышеописанные критерии, в силу ст. 7 закона получают доступ к мерам государственной поддержки и право страховать связанные с моделями риски, но несут обязанности по обеспечению безопасности модели, определению правил ее эксплуатации и ведению технической документации, которые более подробно раскрыты вст. 8. Правительство, в свою очередь, вправе определять случаи исключительного применения суверенных и (или) национальных моделей и порядок доступа разработчиков к данным государственных информационных систем для обучения. Для существующих систем предусмотрен переходный период до 1 сентября 2032 года при условии обработки и хранения данных в России.
Маркировка, указывающая на сгенерированный контент, определена нормами как право, а не обязанность: разработчик (владелец модели) должен предоставить пользователю лишь возможность разместить предупреждение о применении технологий ИИ (ст. 9 закона).
В сфере интеллектуальной собственности закон обязывает владельцев БФМ уведомлять пользователя о принадлежности прав на полученные с помощью модели результаты интеллектуальной деятельности и условиях доступа к ним (ч. 1 ст. 10). Ключевая новелла – ч. 2 ст. 10, согласно которой анализ охраняемых объектов (извлечение, сравнение, классификация, выявление закономерностей) и их краткосрочное воспроизведение в памяти ЭВМ для обучения суверенной или национальной БФМ не признаются нарушением авторских и смежных прав, если экземпляр получен правомерно либо объект общедоступен без технических ограничений. По существу введена так называемая модель «opt-out»: правообладатель, возражающий против обучения нейросети на его произведениях, должен сам ограничить доступ к произведениям техническими средствами.
При этом, как видится, окончательная оценка закона невозможна без сопоставления с прежней версией законопроекта, подготовленной в 2025 году как проект «О регулировании систем искусственного интеллекта». Законопроект претендовал на комплексное решение проблем, которые возникали из гражданско-правового регулирования: ответственность за вред, причиненный с использованием ИИ, на началах вины, специальные правила о дипфейках, новый объект интеллектуальных прав с критерием оригинальности. Проект подвергся жесткой доктринальной критике и был отправлен на доработку. Отмечалось, что ИИ для целей возмещения вреда является источником повышенной опасности, поэтому ответственность должна наступать без вины по правилам ст. 1079 ГК РФ, что регулирование дипфейков не выходило за пределы действующего запрета злоупотреблений с элементами индивидуальности лица (п. 4 ст. 19 ГК РФ), новый объект противоречит закрытому перечню ст. 1225 ГК РФ, а подмена критерия творческого характера деятельности оригинальностью недопустима. Кроме того, предметом критики было то, что охрана объектов, созданных на базе неправомерно используемых чужих прав, несовместима с российским и международным правом интеллектуальной собственности.
Принятый в текущей редакции закон демонстрирует, что замечания были учтены: нормы об ответственности сведены к отсылке к действующему законодательству, тема дипфейков исключена, новый объект интеллектуальных прав не вводится. Из гражданско-правовой части прежней концепции уцелело лишь ограничение охраны интеллектуальных прав для целей машинного обучения, причем только для моделей с правовым режимом БФМ. Кроме того, акцент перенесен с установления запретов на предоставление поддержки и определение полномочий исполнительной власти в сфере регулирования.
Преимущества такого подхода, пожалуй, очевидны. Отрасль получила законодательно закрепленный понятийный аппарат для снижения регуляторной неопределенности, а стимулирующие меры без лицензирования и обязательной сертификации оставляют пространство для развития, расширяемое экспериментальными правовыми режимами по Федеральному закону от 31.07.2020 № 258-ФЗ. При этом переходный период до 2032 года дают рынку достаточное время для адаптации к новым требованиям.
Недостатки оставляют значительную часть отрасли в неопределенности, но частично являются продолжением достоинств. Рамочный характер означает, что содержательные вопросы (от порядка присвоения статусов до сферы их исключительного применения) отданы на подзаконный уровень. Порог в один миллиард параметров оставляет разработчиков не столь крупного масштаба вне основных рамок регулирования, в том числе вне круга получателей государственной поддержки. Критерий соответствия духовно-нравственным ценностям может составить разработчикам действительную проблему, поскольку является оценочным и крайне размытым, однако для целей развития отрасли, как видится, государство не будет требовать исполнения в этой части действительно строго. Требование полной воспроизводимости цикла разработки видится так же трудновыполнимым и еще существеннее сужает круг претендентов на статус суверенной модели. Юридически уязвима и ч. 2 ст. 10: в силу п. 5 ст. 1229 ГК РФ ограничения исключительных прав устанавливаются только самим Кодексом, поэтому новый случай свободного использования, введенный отдельным законом, воспроизводит недостаток, заключающийся в конкуренции с ГК РФ, который адресовался отклоненному проекту. При этом не предусмотрены ни вознаграждение правообладателям, ни запрет на использование произведений в обучении. Не определен и правовой режим результатов генерации – ст. 10 косвенно именует их результатами интеллектуальной деятельности без указания автора и критериев творческого вклада.
Отсюда можно вывести и основные риски на будущее. Первый – споры правообладателей с разработчиками о границах свободного использования: до внесения соответствующих изменений в часть четвертую ГК РФ вопрос о соотношении норм останется открытым, а бремя доказывания правомерности источников данных ляжет на разработчиков. Второй – избирательное правоприменение при подтверждении соответствия моделей оценочным критериям, от которого зависит допуск к поддержке и отдельным рынкам. Третий – экономический: компании, построившие продукты на зарубежных моделях, по мере закрытия отдельных сфер столкнутся с издержками вынужденной миграции на отечественные элементы до 2032 года. Кроме того, широкая передача полномочий исполнительной власти позволяет превратить поддержку в ограничения без изменения закона.
Таким образом, закон знаменует переход от нереализованной попытки всеобъемлющей регламентации к более осторожной модели: понятия, статусы отечественных моделей, «мягкая» маркировка и исключение для машинного обучения закреплены, а решение вопросов ответственности и прав на сгенерированный контент отложено. Преимущество описанного закона, безусловно, состоит в стимулирующем характере ряда норм, благодаря которым отрасль с высоким потенциалом может получить поддержку, а также в определенности для крупных разработчиков. Уязвимые точки нового регулирования по-прежнему остаются в декларативности норм (неизвестно, будут ли замысли претворены в жизнь достаточно полно) и незавершенной состыковке с Гражданским кодексом. Подлинное содержание нового регулирования определится в актах Правительства и практике, и за всем перечисленным необходимо внимательно следить как юристам, так и всем заинтересованным лицам.
